Екатерина Топоркова

Как много значила эта победа для каждого из нас. К сожалению, малая часть молодёжи сейчас осознаёт, с какими потерями далась нам эта победа. Они кидают «зигу» на улицах, не уважают ветеранов, а 9 мая для молодёжи – просто выходной, а не какая-то действительно важная дата.

В войне участвовали все: от мала до велика, и каждый внёс своё определённый вклад в победу. Огромную роль в этой войне сыграли и простые люди, партизаны. врачи. Мой прадед был военным врачом и спасал жизни тысячи людей. Он потерял свою первую любовь и ребёнка, но после окончания войны нашёл в себе силы жить дальше, встретил мою прабабушку и вновь полюбил кого-то. Однажды он рассказал мне одну историю с фронта. Она настолько мне понравилась, что я добавила в неё капельку художественных средств и лирических отступлений и получился неплохой рассказ.

Все мы – люди.

Вот уже несколько недель мы держали оборону. В нашем военном лагере было на удивление много людей. Кто был ранен, кто пришлый или потерявшийся, и всем мы были рады. Я шёл по узкой тропинке и смотрел по сторонам. Снег уже покрыл землю белым одеялом, но морозца не было.
— Быстрее, быстрее Игорь Владимирович!- крикнул мне Камынин, выскочив на крыльцо строения, где я всех лечил, в одной рубахе, — там раненого привезли.

Илья Камынин был молодой, высокий юноша. К нам, в Егерский полк Рыльского уезда, он попал с лёгким ранением правой руки, ну, тут и остался. Все любили его, он был душой компании. Редко сходила улыбка с его лица. Чуть вздёрнутый нос украшали веснушки, а светлые, голубые глаза излучали ту энергию, которая бывает у молодых. Ему было около двадцати годов. Вся кровь кипела в Камынине, он был смел и ловок. У Ильи был замечательный талант играть на гармошке, а голос у него был приятный и мягкий. Под его песни засыпали солдаты с адскими болями и просто уставшие и изнурённые люди.

Я поспешил. В доме уже были два солдата, на носилках которых лежал мальчишка лет 16 почему-то даже без мундира. Из правого бока его сочилась кровь: паренёк зажимал рану рукой и стонал. .. Видимо, у него было ранение от штыка.
Он был худощавым, бледным, сутулым, с высоким лбом и румянцем во всю щеку.

 

— Кладите сюда его, и выходите, — приказал я солдатам, — а ты, Илья, останься, будешь помогать мне, — добавил я. — а что, сказал хоть откуда он, кто он? — спросил я Камынина.
— А Бог его знает, кто это! Стонет только, ни словечка не проронил пока, — ответил мне он.
— Ладно, какая разница кого лечить-то. Руки иди сполосни. Тут и лечить-то нечего, сейчас в миг справимся, — обратился я к Илье.

Через некоторое время мы закончили перевязывать парня.
— Как очнётся, пришлите ко мне кого-нибудь, чтобы позвали, — сказал я Камынину.
— Как скажете, Игорь Владимирович. Только не я стеречь больных буду, а Батюшков.
— Хорошо.
В это время внесли следующего раненого, а мальчишку унесли в другую комнату, где лежали те, кому перевязку уже сделали. Так и проходили наши дни: разных привозили больных, кто контуженный, кто был ранен в руку, ногу, живот, куда угодно, кто заразу какую подхватил или в рану занёс, кто просто свалился во время сражения, его и затоптали до полусмерти… Некоторым приходилось ампутировать части тел, даже без их согласия. Кто-то, конечно, и умирал. Помнится, как я горевал по каждому умершему, когда был моложе и лечил людей в своей деревне. Сейчас свыкся.
— Родославский! –услышал я из соседней комнаты.
— Да? — отозвался я, заглянув туда.
— Да вот, очнулся твой подопечный. Только проблема одна есть, — почесав затылок, сказал Батюшков. – фашист он.
Я опешил. М-да, я лечил врага. Хотя, он тоже человек. А ведь попадёт теперь от главнокомандующего, если узнают, что у нас тут неприятель. Я задумался и вышел. Через минуту вернулся обратно.
— Ну, а что, переведёшь нам его язык то, Боря?
— Переведу, куда же мне деваться, — ответил Батюшков.

Борис Батюшков был моим старым приятелем, даже другом. По профессии он учитель, гувернёр. Всю жизнь проработал в обычной деревенской школе. Учил детей иностранным языкам. И немецкий тоже знал. Семьи у него не было, поэтому он частенько приезжал к нам в гости, чтобы почувствовать семейное тепло, поиграть с моим единственным сыном Петром. И когда Петенька с Анной, женой моей, погибли, он переживал не меньше меня. Я же был подавлен сильнейше. Около недели я не выходил из комнаты, только по нуждам и был обозлён на весь мир в целом. Но больше всего на войну. Эту проклятую войну! Сколько погубила она людей, и служивых и простых! А сколько ещё погубит? Одному Богу известно.

— Спроси, как зовут его, — попросил я Батюшкова.
Боря что-то спросил у него на немецком. Парень приоткрыл глаза, захотел пошевелиться, но застонал от боли. Потом он долго что-то бормотал на своём, и я стоял как дурак, и ничего не понимал. Батюшков только кивал в ответ, потом повернулся ко мне и произнёс:
— Его зовут Шульц и ему 17 лет. Говорит, что не хочет умирать.
— А кто хочет? — улыбнулся я. — Расспроси его, как следует, потом мне расскажешь.
— Игорь, а ты доложишь главнокомандующему о нём?

Я глубоко вздохнул и ничего не ответил. По сути, именно немцыи сожгли мой дом, именно они убили мою семью. Но ведь я не такой как они…
Я зашёл к себе в комнату, прилёг на любимое кресло, и сон овладел мною. Мне снилась жена и сын. Они ждали меня во дворике у нашего дома, пока я вернусь со службы. Она читала ему какую-то книгу. Но они не дождались… Да, и такие сны были у меня в последнее время.

— Родославский! Родославский, вы где!?- услышал я. Я открыл глаза и увидел перед собой Еремеева.

— Да что такое!? — раздражённо спросил я.
— Зовут вас, — сухо ответил он.

Я пошёл туда, куда позвали. В дверях меня встретил Камынин :

— Вот, Игорь Владимирович, мычит, лежит, стонет, что делать-то с ним? — с волнением спросил он.
— Ничего, выходи, я сам всё сделаю.
Шульцу нужно было сделать перевязку, потому что эта уже полностью пропиталась кровью. Я молча сделал, что мне полагалась, и пошёл проверять состояние других больных. После этого я вышел на улицу, зашёл за наш домик и присел на брёвнышко покурить.

Вечером, все мы собрались в одной комнате. Эта комната была теплее всех в доме, потому что здесь была печь и еду солдатом готовили тоже тут. Да и мы тут ели. Мы уселись за круглый стол и начали жадно есть тюрю, закусывая салом. Было тихо и говорить было некогда. После еды мы остались так же сидеть за столом, но уже обсуждали разные темы. Еремеев и Камынин рассказывали, что там делается за пределами крепости, они же ходили на разведку с офицером.

— Дела наши плохи, — приговаривал Камынин. — воевать никто не хочет, ждут чего-то, а я понять не могу, чего! Надо бить врага! Пора им уже убраться с наших земель, пора! А все сидят, затихли! — возмущался он. — Что сидим-то — непонятно!
— Илья, не ёрничай, в Москве не глупее нашего люди сидят, знают, что делают, -отвечал ему учитель. — Это ты, молод, да горяч, свободен к тому же, вся жизнь впереди. А других ведь и семьи, и жёны…Им бы только в живых остаться.
Еремеев хмыкнул.
— Вот, даже взять нашего парнишку-иностранца, — продолжал Батюшков, прищуря глаза, — даже и тому жить охота. У него мать в Берлине ждёт его, он её прокормить должен. Не о себе, молодец, думает, о матери. Жаль мне его, жаль…
— Да, и мне жаль, — подхватил Камынин. — он парень добрый, кажется, жаль, по-русски не говорит, то бы рассказывал нам их, фашистские дела!
— Какие дела-то, Илья? Его насильно в армию взяли, он и ружья-то не держал, а если и держал, то для виду только, наверное. Молод он, мальчишка совсем.
— Молод, ну и что? — удивился Камынин. — Я не много старше. А за родину жизнь положу. Воевать я хочу…

 

— Да погоди ты, воевать он хочет. Уж сидим в тепле, с руками да ногами, что тебе не сидится? — спросил я.
— Оттого и не сидится, что неприятеля гнать надо…
— Не неси чушь, сыграй-ка нам лучше, душевное что-нибудь, — попросил его Еремеев.

 

А душевного он просил неспроста. Больно грустно ему было. «Что-то сверлит, гложет изнутри, аж жить и не хочется» говорил он иногда. Невесту его, Светлану, строгий отец без её согласия выдал за другого замуж. Вроде и не царская Россия, а девушка права голоса в семье не имела. Отчаялся Еремеев от этого и пошёл добровольно в армию. Надеялся, что и убьют его там. Молчаливый и задумчивый, но в душе очень ответственный и добрый, он чаще других на себе приносил раненых солдатов. Никогда не бросал никого и мне никогда не отказывал, если я просил помочь.

 

Так и играл нам весь вечер на гармошке Илья, так и проходили вечера наши. После ужина я вышел на улицу, зашёл за наш домик и присел на брёвнышко покурить. Снег ложился на крыши посадских изб. Вдали виднелся родной Рыльск. И в нём курились избы, мне был хорошо виден дымок от топящихся печей. Там, в избах, далеко от меня грелись люди, радовались пережитому дню. Справа от меня чернел лес, откуда и приходил враг, а слева были домики нашей крепости. Мир готовился ко сну.

 
Через несколько дней наш гость пришёл в себя и уже просил еды. Батюшков носил ему пищу и всё разговаривал с ним. Эжен полюбился всем, да и привыкли мы к нему. Борис всё спрашивал у меня, буду ли я докладывать о нём, а я и не собирался. Позже, когда Эжен уже смог ходить, мы учили его некоторым русским словам, а Камынин учил его русской брани. Иностранец только смеялся и повторял с забавным акцентом. Еремеев учил его варить перловку. Однажды нам пришлось прятать парня, потому что к нам заходил генерал.

 

Вот и настал тот день, которого так ждал Илья — день боя. По всей крепости была объявлена тревога и все спешили поскорее расправиться с немцами. Этот патриотизм, эту силу духа русского народа невозможно выразить словами.

 

Я находился на поле, чтобы сразу оказывать раненым первую помощь, или просто перетаскивать их в безопасные места. За всё время войны я узнал из личного опыта, что если слышишь свист снаряда, то это мимо тебя…Твоя смерть прилетит бесшумно. Я также научился спасаться от бегущих в паническом безумии лошадей.
Тем временем, русские отчаянно, с дикими криками бросались на фашистов с тем, что попадалось под руку: с бревном, с кочергой, а кому-то везло, у них было оружие. Всем было понятно, что немцы вооружены лучше. Но! У них не было это русской отваги, этого русского стержня, этой русской закалки. Всё это помогало нам уже вот уже несколько недель. Я восхищался нашими солдатами.

 

К концу дня всё стихло, и мы отправились в крепость, где меня ждали больные. Раненые солдаты всё прибывали и прибывали, кто на своих двоих, а кто и без, кого приносили на носилках. Еремеев тоже принёс на себе солдата и вернулся обратно на поле, чтобы посмотреть ещё раз, никого ли там не осталось. Через час он вернулся и принёс на себе бездыханное тело, до боли знакомое и родное. Он опустил тело на пол. Мы ахнули: перед нами лежал Камынин. На его груди, прямо под сердцем, была рана, из которой дымилась горячая кровь. Еремеев упал на колени перед Ильёй, снял шапку, обнял тело Камынина за плечи и зарыдал:

 

— Господи, ну почему он?! А не я! Он так молод, жить да жить ему! Ну, почему?
Батюшков стоял молча. Тяжело вздохнув, он поднял с колен Еремеева и сказал строго:
— Ну, полно теперь оплакивать — не вернёшь, — тут он сделал паузу и не смог сдержаться. — Ах, как молод! Как весел…
Я же молча вышел, потому что когда наступали такие моменты, я просто замыкался в себе. Этот паренёк был мне дорог, как мой старший сын будто, как младший брат. Сколько ты, война, ещё погубишь дорогих мне людей?

 

После этого побоища в наш полк прислали ещё сто солдат. Потери были восполнены, и всё изменилось. О нашем иностранном друге мы тоже ничего не знали. Только то, что в тот день он пошёл на поле воевать, но и среди трупов его не было, по словам Еремеева. Вероятно, ушёл с немцами. Что ж, так он нам полюбился, что мы только надеялись, что он вернётся в неведомый нам Берлин к своей матушке и братьям, и что дальше он будет жить, сохранив в сердце добрую память о тех русских солдатах, которые выходили его в суровую зиму 1944 года.

 

Однажды поутру я пошёл за наш домик, где мы похоронили Камынина. Присев рядом на брёвнышко, я задумался и вспомнил те вечера, когда он играл нам. Никогда не забуду их.
Да и вообще, никогда не забуду тех, чьи жизни унесла война.